• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: настало время охуительных историй (список заголовков)
16:45 

EL EXPERIMENTO RUSO DEL SUEÑO

...а он спросил: "блэк-метал?" - "блэк-метал".
Эксперимент русского сна

Русские исследователи в конце 1940х держали 5 человек без сна в течение 15 дней, используя экспериментальный газ-стимулятор. Этих людей содержали в запертой камере, чтобы следить за балансом кислорода в камере, так как газ в больших дозах был токсичен. В то время еще не было видеокамер для наблюдения, так что все, что могли себе позволить экспериментаторы - микрофоны внутри помещения с испытуемыми и отверстия в стенах, закрытые толстым пятидюймовым стеклом. В камере были книги, кровати для сна без постельных принадлежностей, водопроводная вода, туалет и достаточно сухой еды чтобы жить в течение месяца. Испытуемые были политическими заключенными во время второй мировой войны.

В первые 5 дней все было нормально, испытуемые едва ли жаловались, так как им пообещали (солгав), что выпустят на свободу по окончанию срока эксперимента, если они не заснут в течение месяца. Все их переговоры и действия были под наблюдением. Было отмечено, что со временем в их разговорах стали все больше и больше преобладать мрачные темы, связанные с неприятными воспоминаниями.

Спустя 5 дней они стали жаловаться на события, приведшие их к текущему состоянию и начали демонстрировать сильную паранойю. Перестав общаться друг с другом, они стали шепотом докладывать на своих сокамерников в микрофоны. Довольно странно, что они решили, будто смогут завоевать доверие экспериментаторов, выдавая своих друзей. Первое время ученые думали, что это было действием самого газа...

На десятый день один из них начал кричать. Он бегал по всей камере время от времени крича в течение 3 часов и пытался кричать и дальше, но, видимо, повредил голосовые связки. Самое удивительное то, что остальные на это никак не реагировали. Они продолжали шептать в микрофоны до тех пор, пока второй из них не последовал примеру первого и не стал кричать. Остальные вырвали листы их книг и, намочив их слюной, залепили окна в камере. На время крики и шепот в микрофоны прекратились.

В течение следующих трех дней ни одного звука не донеслось из камер. Исследователи не прекращали наблюдение за уровнем потребления кислорода, а он был высок, будто все пятеро занимались физкультурой. На утро 14 дня исследователи решились на шаг, который они не собирались делать, чтобы добиться реакции со стороны испытуемых, - они обратились к ним посредством динамиков, установленных в камере, т.к. опасались, что те либо умерли, либо находятся в коме.

Исследователи сообщили: "Мы открываем камеру, чтобы проверить микрофоны. Отойдите от дверей и лягте на пол, или будете застрелены. Сотрудничество приведет к освобождению одного из вас."

К их удивлению единственным ответом была фраза: "Мы больше не нуждаемся в свободе".

@темы: настало время охуительных историй

15:00 

Shodan – самый страшный поисковик Интернета

...а он спросил: "блэк-метал?" - "блэк-метал".
habrahabr.ru/post/178501/
«Если люди не могут найти что-то в Google, они думают, что это не сможет найти никто. Это не так», – утверждает Джон Мэзерли, создатель Shodan, самого страшного поискового движка Интернета.
В отличие от Google, который ищет в Сети простые сайты, Shodan работает с теневыми каналами Интернета. Это своего рода «черный» Google, позволяющий искать серверы, веб-камеры, принтеры, роутеры и самую разную технику, которая подключена к Интернету и составляет его часть.
Shodan работает 24 часа в сутки 7 дней в неделю, собирая информацию о 500 млн подключенных устройствах и услугах ежемесячно.
Просто невероятно, чтó можно найти в Shodan с помощью простого запроса. Бесчисленные светофоры, камеры безопасности, домашние системы автоматизации, системы отопления – все это подключено к Интернету и легко обнаруживается.
Пользователи Shodan нашли системы управления аквапарка, газовой станцией, охладителя вина в отеле и крематория. Специалисты по кибербезопасности с помощью Shodan даже обнаружили командно-контрольные системы ядерных электростанций и ускорителя атомных частиц.
И особенно примечателен в Shodan с его пугающими возможностями тот факт, что очень немногие из упомянутых систем имеют хоть какую-то систему безопасности.
«Это гигантское фиаско в безопасности», – говорит Эйч-Ди Мур, директор по безопасности в Rapid 7. Эта компания имеет частную базу данных типа Shodan для собственных исследовательских задач.
Если сделать простой поиск по запросу «default password», можно найти бесконечное число принтеров, серверов и систем управления с логином «admin» и паролем «1234». Еще больше подключенных систем вообще не имеют реквизитов доступа – к ним можно подключиться с помощью любого браузера.
Независимый специалист по проникновению в системы Дэн Тентлер в прошлом году на конференции по кибербезопасности Defcon продемонстрировал, как он с помощью Shodan нашел системы управления испарительными охладителями, нагревателями воды с давлением и гаражными воротами.
Он нашел автомойку, которую можно включать и выключать, и ледовую арену в Дании, которую можно разморозить одним нажатием кнопки. В одном городе к Интернету была подключена целая система управления дорожно-транспортной сетью, и всего одной командой ее можно было перевести в «тестовый режим». А во Франции он нашел систему управления гидроэлектростанцией с двумя турбинами, каждая из которых генерирует по 3 мегаватт.
Страшные вещи, если попадут не в те руки.
«Этим можно нанести серьезный вред», – сказал Тентлер, и он еще мягко выразился.
Так почему же все эти устройства подключены к сети и почти не защищены? В некоторых случаях, таких как дверные замки с управлением через iPhone, принято считать, что их очень сложно найти. И тогда о безопасности думают по остаточному принципу.
Более серьезной проблемой является то, что многие такие устройства вообще не должны быть в онлайне. Фирмы часто покупают устройства, которые позволяют с помощью компьютера управлять, скажем, системой нагревания. Как подключить компьютер к системе нагревания? Вместо прямого подключения во многих ИТ-отделах просто подключают и то, и другое к веб-серверу, тем самым неосознанно раскрывая их всему миру.
«Конечно, на таких вещах просто нет безопасности, – говорит Мэзерли. – Но в первую очередь им не место в Интернете».
Но хорошо то, что Shodan почти полностью используется для благих целей.
Сам Мэзерли, который три года назад создал Shodan просто забавы ради, ограничил число запросов до 10 без учетной записи и 50 с учетной записью. Если вы хотите задействовать больше возможностей Shodan, Мэзерли запросит у вас дополнительную информацию о ваших целях – и оплату.
Испытатели проникновения, специалисты по безопасности, научные исследователи и правоохранительные органы – вот основные пользователи Shodan. Мэзерли согласен с тем, что Shodan могут воспользоваться как отправной точкой и плохие ребята. Но он при этом добавляет, что киберпреступники обычно имеют доступ к ботнетам – большим коллекциям инфицированных компьютеров, которые могут делать то же самое, но скрытно.
Сегодня большинство кибератак сосредоточены на краже денег и интеллектуальной собственности. Плохие ребята пока еще не пытались навредить кому-то, взорвав здание или отключив светофоры.
Специалисты по безопасности надеются предотвратить подобные сценарии, выявляя эти незащищенные подключенные устройства и услуги с помощью Shodan и предупреждая их владельцев об уязвимостях. А тем временем масса вещей в Интернете без всякой безопасности просто сидят и ждут атаки.


@темы: настало время охуительных историй

09:41 

...а он спросил: "блэк-метал?" - "блэк-метал".
"...Проснулся. Четыре года минуло с тех пор, как я живу на псоверхности - ну, впрочем, не могу сказать с точностью до дня. Поднявшись на ноги с ковра из извивающейся, бурлящей собачьей плоти, я потянулся навстречу утреннему солнышку. На то, чтобы научиться прямо стоять на слое собачатины, покрывавшем теперь каждый дюйм земли, ушло определенное время, но теперь я хожу по псоверхности так же, как по асфальту, если не быстрее.
Когда-то здесь был город, какой - уже не помню. Догадка, в общем-то, построена на гигантских башнях, обросших собачатиной, рвущихся ввысь, к небу - будь эти строения древними, они бы уже давно были заполнены и раздавлены собачьей биомассой. Однажды я забрался по одной такой башне, запуская пальцы глубоко в собачий покров, и после долгих часов подъема был вознагражден поразительным зрелищем - куда только хватало глаз, простиралась псоверхность, огромная амеба из собачьего меха и глаз, розовых языков и виляющих хвостов.
Ну, теперь я такими глупостями не занимаюсь. Теперь я планирую дни. Посещаю Сады, где из псоверхности растут собакорастения причудливых форм, чтобы сорвать щенкофрукты с энергично вихляющих ветвей. Я вгрызаюсь в них, соки текут по моему подбородку и падают на псоверхность. Я хочу пить, поэтому приходится рыскать в поисках Материнских Сосков и цедить из них псовье молоко. Иногда мне попадаются и друние люди, столь же хорошо адаптированные к жизни на псоверхности, сколь и я, но я их не узнаю и обычно не заговариваю с ними. О чем мне с ними говорить-то? Мир вокруг изменился - так какое значение теперь имеет тот мир, что остался в прошлом?
Раздельные с псоверхностью собаки встречаются все реже и реже, а те, которых я встречаю, столь же потеряны и подвластны ситуации, сколь и я. Они кормятся с собакорастений и, как и раньше, мочатся на них, аккуратно вышагивают по мокрой от крови, податливой псочве. Где-то далеко, за горизонтом, иногда можно различить какие-то массивные формы - движущиеся, вздымающиеся, ползущие, и я гадаю, как скоро люди в этом мире станут такой же редкостью, как нормальные, ни к чему не приросшие собаки.
Однажды я начал раскапывать псоверхность. Прорываться через шерсть ,собачьи уши и лаянье. Пришлось мне несладко - я сломал одно из собакодеревьев и обломал все эти штуки, что служили им ветками. Немного усердия, немного ловкости, и вскоре я получил инструменты, связанные собачьей кожей и ливером - лопатки, грабли, мотыги. Выбрав точку, в которой псоверхность казалась податливее и тоньше, я принялся за работу.
Едва прорвав слой, я стал по колено в крови - кровь не переставая била из псоверхности не один час подряд. Вскоре я уже весь был в ошметках плоти, кости и черт знает чего еще - смирившись и став игнорировать сводящий с ума пронзительный скулеж, отвратный запах и грязь. Я просто копал все глубже и глубже, и чем дальше вниз я уходил, тем на более странных собак я натыкался. Собаки странных размеров, собаки с двумя головами, собаки с человеческими руками, псы с щупальцами на месте задних лап.
Внезапно слой псов кончился... и началась разноцветная шерсть. Я попытался поддеть то, на чем она росла, лопатой - но это нечто даже кровоточило слабо, и все, чего я добился - счистил слой кожи, под которым открылась серая мускульная ткань. Она задрожала, псоверхность вокруг меня заходила волнами, и я понял, что псоверхность начала срастаться, восстанавливать саму себя. Собачья плоть едва не сомкнулась над моей головой, едва не запечатала - пришлось спешно выбираться назад, к свету.
Псоверхность, вот как мы это назвали. Те люди, что остались и сгруппировались. Мы сидели у разведенных костров - жутко воняло паленой шерстью - и готовили плоды собакодеревьев. Очень неудобно иметь псовью шерсть в качестве горючего материала - но хоть еда должным образом приготовлена. Единственные источники питания - собакорастения и собачье молоко. Некоторые безумцы копают. Мало кто возвращается с чем-нибудь - псоверхность, зарастая, погребает их заживо. Самые примитивные предметы обихода приходится делать из собачьих костей, новую одежду взамен изношенной - шить из собачьих шкур.
Сижу и пишу собачьей кровью. А ведь когда-то у меня был пес по имени Карл. Все время за мной таскался, как хвостик. Приносил мне щенкофрукты, когда я подыхал от голода. Находил мне молоко. Однажды я нашел его приросшим. Пытался отделить, но он укусил меня. Это был уже не мой пес. Потом он совсем исчез в псоверхности.
Интересно, а люди могут влиться в псоверхность?
Я скучаю по Карлу".

Тетрадь с данными записями была обнаружены рядом с телом сорокачетырехлетнего Чарльза Мантеля, микробиолога, считавшегося пропавшим без вести с 1992 года. Тело было найдено в заброшенном собачьем приюте. Во рту и пищеводе покойного было обнаружено большое количество собачьей шерсти, перекрывшей дыхательные пути и послужившей причиной смерти. В непосредственной близости от тела Мантеля были обнаружены закопанные останки нескольких освежеванных и выпотрошенных собак, а также чернильница, наполненная успевшей засохнуть собачьей кровью и заостренный тонкий осколок собачьей кости, служивший, видимо, пером.
Сказать с уверенностью, что же двигало Мантелем - экзотическое психическое расстройство или нечто иное - уже не удастся, как и обосновать с научной точки зрения то, что, пропав в 1992 году в возрасте сорока четырех лет, Мантель, обнаруженный в 2008, как показывает аутопсия тела, физически не постарел ни на год с момента собственного исчезновения.


@темы: настало время охуительных историй

00:03 

Страшненькое

...а он спросил: "блэк-метал?" - "блэк-метал".
Еду в метро, по кольцевой. Перед тремя вокзалами перехожу в соседний вагон: че-то уж больно там свободно, и тут же осознаю ошибку — но поздняк метацца, толпа баулоносных гостей столицы отрезает путь к отступлению. На сиденьях, что между дверями, развалилась огромная отечная бомжиха.
Амбре интенсивности невероятной, весь ряд от двери до двери пуст, пуст и ряд напротив; народ на границе переносимости интенсивно циркулирует, тщетно пытаясь увеличить дистанцию; даже удивительно, как напряжение умудряется висеть в воздухе, настолько оно телесно. Я мельком гляжу на потолок вагона — оба, жалко, камеры нет: потолок стал бугристой поверхностью огромной варикозной вены, промятой плафонами светильников в прежнем геометрическом порядке. Синюшно-багровый, он вяло, неравномерно пульсирует, колыхаемый тягучим током черной крови с ведерными сгустками, тут и там ударяющимися о растянутую рыхлую ткань сосуда.
Медленно, но неудержимо протекая на ту сторону, я разглядываю бомжиху. Она огромна, и ее одеяние это впечатление усиливает — тут и разметанная в стороны шуба со скатавшимся мехом, поверх шубы вывернутый наизнанку мосгортрансовский жилет, всевозможные кофты, куртки от спортивных костюмов, рубахи, и именно во множественном числе. Бомжиха больна, одна нога чудовищных размеров; стопа, словно тесто, выпирает из какой-то перевязанной опорки. Вторая, вытянутая едва ли не на весь проход, по колено скрывается гипертрофированной повязкой из десятка, наверное, импровизированных перевязочных материалов. Скреплена конструкция множеством разноцветных колготок с живописно торчащими концами. Я поднимаю глаза на черное от грязи лицо бомжихи. Ее взгляд по-настоящему безумен; она в нетерпении и совершенно не понимает, отчего окружившие ее люди уделяют ей столько внимания, но это нисколько ее не тревожит, ее безумие имеет под легкой изменяющейся оболочкой монументальное — даже нет, недостаточно увесистое сравнение; вот: геологическое спокойствие, вернее — покой. Да, именно. Покой материковой плиты. Я чувствую себя даже не пылинкой — фотоном, крохотной суетливой пакостью на границе материи и эфира, бликом захудалой волны на многометровом стальном борту трансатлантика. Она на той стороне — вся, и так давно, что невозможно представить. Ее жизнь протекает настолько далеко отсюда, что теряет смысл само понятие «далеко», предназначенное для уютной кривизны земной поверхности.
Все еще полагая возможными случайности, я благодарю Что-то за эту встречу. Мир содрогается — слабо, но отчетливо, и я знаю что это приглашение. Что-то хочет, чтоб я совершил вылазку туда, где бывает бомжиха, но остерегает меня от переоценки своих сил — даже ее, если можно так сказать, прихожая, где она обувается, отправляясь в свои непредставимые путешествия, лежит многократно ниже максимальной глубины, когда-либо мной достигнутой. Я соглашаюсь и сажусь на сиденье как можно дальше от бомжихи — уж очень сильно воняет.
До чего же она сильна. Впечатление, словно пересел с «Запорика» на пятилитровый S-класс. И это — ее ФОН! Она ничего не делает, она просто едет в метро!
Вагон светлеет, варикозный потолок снова становится обычным, людей мало — человек пять, может чуть больше. Незаметно растет скорость. Кроме того, тоннель стал прямым; ни поворотов, ни станций. Через несколько минут меня достает вонь, и сила охотно пересаживает меня в следующий вагон. Я сижу, покачиваясь от растущей скорости, и разглядываю попутчиков, пытаясь засечь, когда же они начнут беспокоиться — тоннель начинает уходить вниз. Вначале уклон был практически неразличим, но сейчас уже должно стать заметно. Увлекшись наблюдением за людьми, пропускаю момент, когда расстановка сидений стала как в автобусе — двойные диваны по бокам прохода, лицом вперед. Сижу у прохода, и разобрать, что же там снаружи, мешает отражение интерьера, и я подвигаюсь к окну — но за стеклом чернильная мгла, так что непонятно, как же создается ощущение скорости.
Снова наблюдаю за людьми, пока не осознаю, что делаю их сам, и тут же их отключаю. Приятное чувство прекращения оттока, вошедшего в привычку и потому незаметного, — оказывается, я нехило вкладывался в их поддержание. Вагон снова претерпевает неуловимую трансформацию. Теперь его ширины хватает лишь для одного моего сиденья; справа и слева такие же, как и раньше, стены метровагона. Проходов нет, и непонятно, как выходить, когда я наконец приеду.
Мысль о пункте прибытия пронизывает меня ужасом — вагон летит вниз под уклоном градусов в тридцать! Бели прикинуть, как долго и быстро я спускался, то получается, что надо мной… Это КУДА я приеду?! Я подавляю вспышку страха, и у вагона пропадают стены. В ушах свистит ветер, я лечу вниз по какому-то монорельсу, голове становится холодно, но страшно даже на мгновение отпустить сидуху и достать из кармана снятую при входе в метро шапочку. Я поражаюсь, как далек сейчас от меня тот свет, где есть метро и люди, и продолжаю нестись, вжавшись в хлипкий пластиковый стул из уличной кафешки. Полет замедляется, снизу становится слышен лязг механизма, опускающего все глубже и глубже вереницу разноцветных сидений; преобладают темно-красные, немного белых и одно-два желтых. Вдруг тьма впереди-внизу становится немного серее, я с надеждой на свет — а с исчезновением вагона исчез и свет, но тьма не абсолютная, все равно все видно, как ночью, — вглядываюсь в это пятно и с разочарованием обнаруживаю, что это не далекое зарево станции, а грязный и захламленный бетонный пол, до которого осталось совсем чуть-чуть.
Не довезя меня до ровного места, прямо на уклоне линия со скрежетом замедляется и, передав наверх убегающий по цепочке лязг, окончательно замирает. Сижу, боясь пошевелиться, — сиденье подо мной растрескалось и крошится под окостеневшими в мертвой хватке пальцами, а это железное сооружение, линия, находится на приличной высоте от пола. Кроме того, я смертельно боюсь Станции, мне страшно бросить даже мимолетный взгляд туда, где туннель входит в огромное, я это чувствую, выжидающе замершее пространство. Ждущее меня. Нет, перебор. Не такая уж я важная птица, чтоб меня там ждали, — поправляю я себя, но от этого становится только страшнее.
Отчаянно балансируя на сидушке, отмечаю, что если бы линия здесь не закончилась, но просто возникла бы возможность сойти, то я бы малодушно предпочел быть завезенным в окончательную глубину — но сам добровольно ни за что бы здесь не сошел, больно уж явно чувствуется здесь НЕХОРОШЕЕ. Вдруг сидушка как-то особенно жалобно крякает, и я, вжав голову в плечи и обмерев от этого тихого хруста, кажущегося непереносимо громким и выдающим меня с головой, понимаю — все, надо слезать или сейчас навернусь, и это уж точно будет куда погромче.
Спускаю поджатые ноги вниз, достаю-таки до гигантских многорядных цепей, приводивших в движение линию, и мягко спрыгиваю вниз. Под ногами хрустит мусор, снова замираю и прислушиваюсь. Вроде тихо. Какая же свинцовая здесь тишина! Невообразимая толща земли над головой ощущается физически, давит, спирает дыхание. Шаг за шагом, с пугливыми паузами, я спускаюсь по наклоненному туннелю, заглядывая в приоткрывающееся. Вот и все. Наклонный туннель кончился, и я стою на ровном полу. Хотя лучше сказать — горизонтальном, ровным его не назвать даже при большом желании. Если когда-нибудь приходилось видеть снесенный дом, то лучше иллюстрации не найти — кучи, рытвины, опасно торчит что-то острое, под мелкой дрянью угадываются очертания фрагментов покрупнее. Странно видеть так напоминающий о человеческих руках пейзаж здесь, где нет и никогда не было ничего, имеющего к людям хотя бы самое отдаленное отношение.
Потолок не нависает, но и высоким его не назвать — метров семь-восемь, весь в рытвинах, кое-где в нем чернеют дыры. Это наводит меня на мысль, что точно такие же могут быть и в полу, поэтому на потолок я больше не смотрю, все внимание — на пол и вдаль, здесь по-любому кто-то есть, и близко — я чувствую. Да, все это пространство четко разделено — слева глухая стена. В царящей здесь полутьме стена исчезает всего метров через двадцать, но я откуда-то знаю, что она идет далеко, очень далеко, до Самого Конца. В ней нет ни проходов, ни дыр; за ней точно такое же… пространство? помещение? — но войти туда, спуститься, можно лишь из нашего мира. Отсюда за стену хода нет.
Как только это знание вошло в меня, я ощутил силу, тянущую туда, вдоль по этому Главному Коридору. Это походило на гипноз — мягкое вкрадчивое нечто ласково подталкивает, и хочется не умничать и идти туда, остекленев глазами и улыбаясь во весь рот. Уйдя с оси коридора, я обнаружил, что тяга ослабла, вдоль стен она почти не ощущалась.

Не знаю зачем, но я решил посмотреть — что же там за поворотом. Медленно двинувшись вперед, я заглянул за угол. Огромное пространство, или, скорее, просто большое. Как бы отсек, но конца ему не видать, темно. По «мою» сторону выгородки, идущие насколько хватает взгляда, в сравнении с залом маленькие, где-то со стандартную комнату в «хрущевках». Я завернул в одну — пусто, такой же корявый «пол», покрытый каким-то хламом. Меня немного отпустило, того леденящего ужаса, как в последние полчаса, прошедшие с прибытия, уже не было. Повеселев, я внимательно разглядывал хлам — он возвращал меня в детство, когда вокруг было столько непонятных предметов. Все, что валялось под ногами, несло несомненный отпечаток некоего предназначения, было осмысленным — но вдребезги разбитым и таким «нена-шим», что удивлению не хватало лишь малой толики чего-нибудь знакомого, чтоб раздуться до приличествующего странности находок размера. Все, абсолютно все было чужим, глаза не могли сопоставить увиденное ни с чем знакомым, и это приводило к тому, что, отведя глаза, я вновь пытался опознать уже виденное и не узнавал.
Когда среди всего этого дерьма я нашел предмет, похожий на палку, я обрадовался ему больше, чем пиву с похмелья. Вот что значит оружие — я успокоился настолько, насколько это вообще было там возможно. Но и палка была НЕ ТАКОЙ! Вроде все нормально — и все равно НЕ ТАК. Я повертел ее в руках, ощупывая и поднося к глазам, и примерно понял, в чем тут дело; по крайней мере, мне до сих пор так кажется. Как я уже говорил, это была совершенно обычная палка, но в изменении ее толщины была какая-то несуразность, начисто исключавшая ее возможность; палка была несколько изогнута — и этот изгиб не давал глазам сфокусироваться на ней, взгляд все время соскальзывал с палки, как с намазанной холодным салом, и мне приходилось удерживать его непрерывным усилием воли. Наконец я устал рассматривать палку и решил — оно мне надо? Палка как палка, вроде прочная, че тебе еще надо, все не с голыми руками.
Мне захотелось испытать свое оружие. Я даже почти забыл, где нахожусь, и шагнул к краю выгородки, намереваясь ударить палкой по краю стены — переломится, нет?
И окаменел на полушаге. За стеной отсека ВОЗИЛИСЬ! Уши, лицо и шея налились нестерпимым кипятком; руки затряслись, в животе нехорошо похолодело; при каждом ударе сердца вокруг зрительного поля вспыхивала багровая кайма. Я не мог понять — только что там кто-то ковырнул мусор, или там рылись все время — А Я НЕ СЛЫШАЛ?!

Вот расстановка на тот момент, надеюсь, она улучшит словесную картину:



Нас разделяла только коротенькая, метров пять, стена. Я стоял, уставившись на пятачок, где появится ЭТО, если ему придет в голову сунуться в мой отсек. Испытываемый мной страх был запредельным. В самом прямом значении этого слова: за — предельным, и далеко за — предельным. Я стекал внутрь себя, плавясь от холода; это, конечно, только слабая попытка выразить невыразимое, тот страх нельзя описать никак. Точно знаю, что в этой моей жизни такого больше не будет; даже сколько-нибудь подобного, даже наполовину — это знает мое тело, не сознание.
Вдруг одно из Них резко сорвалось с места, по звуку я мгновенно вычислил, вернее — узнал, направление и цель броска — не ко мне, у дальней стены, почти на самой границе с Главным Коридором в мусоре шевельнулось и пискнуло нечто крысоподобное, только немного длиннее и тоньше, что-то вроде ласки, но с холодной как лед бугристо-пупырчатой кожей и ярко-синими, почти светодиодными глазами. Оно черного цвета, не черных тут нет. Местная крыса. ЭТИ питаются всем, крысами тоже.
И я увидел ЕГО. Боже, с какой идеальной, непоправимой легкостью ОНО неслось над этой корявой поверхностью! Почти не издавая шума, не глядя, безошибочно, неуловимо! Ни одно известное мне животное не могло так двигаться, на нашем свете это невозможно. Я почувствовал, что весит ОНО между сорока и пятьюдесятью килограммами, и боевая эффективность каждого килограмма на порядки превышает мою. Это все. Глядя, как в одно касание ОНО извернулось, убивая и выдергивая крысу из какой-то щели, я оставил абсолютно все надежды и даже не обрадовался, когда ОНО, не желая оборонять добычу от двух (за стенкой, рядом со мной, ИХ двое) оставшихся, сквозануло вдаль по Коридору тем же призрачным аллюром.
Эти двое меня не слышали и не чувствовали. ОНИ не чувствуют так, как мы, люди. Я стоял и видел с помощью слуха каждое их движение, даже немного их самих. С НИМИ было то же самое, что и с палкой, — глаз соскальзывал, и ОНИ виделись как через запотевшее стеклышко, на фоне вполне отчетливого пейзажа. И понемногу, роя мусор, смещались к торцу стены. Вдруг одно из них, никак не из-за меня, само, быстро обогнуло разделявшую нас стену и замерло, глядя мне в глаза. Сначала удивившись — без тени страха, ОНО быстро перевело интерес в плоскость мяса. И прыгнуло.
Я поднял сжатую до боли, до хруста в костях палку и заорал прямо в НЕГО. Вернее, взорвался, выстрелил из себя нечто, раздувавшее меня все это время; меня потряс собственный крик — так можно крикнуть только горлом диаметром в полметра или пятью килограммами тротила, не меньше…

Естественно, я вылетел оттуда пробкой. Мой слишком сильный вопль вынес меня и оттуда, и из Москвы, где я тогда жил, и я проснулся с надсаженным горлом у себя дома на Урале, рядом с насмерть перепуганной женой. Я до сих пор не уверен, что тот временной промежуток между той поездкой в метро в компании бомжихи и пробуждением ОТТУДА был на самом деле. Дело в том, что я помню его как-то НЕ ТАК, формально. «Был у Женьки в бане». Ну был, положим. Только это «был» — все, что сохранилось (или нарисовалось потом?), одна запись, ОТМЕТКА; ни вкуса водки, ни ожога на жопе от каменки, никаких деталей. Да и ярковато для сна было, мягко выражаясь. И горло, горло…

Беркем Аль Атоми. 2009

@темы: настало время охуительных историй

Swamp

главная